Эгине Абраамян
Эгине Абраамян почти сто лет.
Она живет одна в небольшой квартире в "Доме художников" в центре Еревана. Ее квартира -- на последнем этаже, а это значит, что она из дому не выходит.
Ее знают почти все армянские художники. Ведь она много десятилетий преподавала рисунок в Художественном институте.
У Эгине прекрасная память. Достаточно было мне назвать одного-двух художников моего поколения, как она немедленно рассказала, кто из них учился у нее, кто был хорошим студентом, а кто плохим. А ведь учились мы тридцать-тридцать пять лет назад.
Но пришли мы к ней не для того, чтобы говорить об искусстве. Мы пришли послушать и записать ее рассказ о том, как ей удалось спастись во время геноцида.
Эгине Абраамян рассказывала о своей семье. О том, как они жили в Карсе, как ее папа ушел и "сдался в плен туркам" в Эрзеруме, как ее дедушка был священником церкви Аракелоц, и как они с тетей и двоюродным дядей бежали через "волосяной мост". Он назывался так, потому что держался на волоске.
Конечно, ведь в 1915 году Эгине была совсем девочкой, и ее воспоминания должны были быть детскими. Было немного странно слышать, как почти столетняя женщина вспоминала страшные эпизоды из детства:
"... вдруг один [мужчина] пришел, высокий, хочет меня забрать. А я ногой топнула, говорю: «Я буду здесь стоять»! Он увидел, что я сопротивляюсь, взял меня в охапку и побежал дальше по дороге. Там стояли пустые казармы. Мы влезли в окно. Он меня вбросил через разбитое окно и ушел. Я смотрю: большая комната. В каждом углу группа [людей]. Окровавленные, грязными тряпками обмотанные… Я шла, осматриваясь, и постепенно нашла своих. Бабушки не было… Тетя… рука была у тети ранена.
Двоюродный брат моего отца – тоже рука [ранена]. Сидел так… пуля взывная… руку совсем [разворотило]. Все фаланги… вышли… и рука прямо до пола дошла… Наверно, удлинились пальцы… Все были в таком состоянии… Кто ранен, а кого не было. Не было, и все".
В ее воспоминаниях были тетя, дедушка, бабушка, соседская собака, куклы и книжки... И огромная трагедия.
Я не впервые встречался с человеком, выжившим после резни 1915 года. Но, видимо, сейчас я сам иначе отнесся к ее рассказу. И меня на самом деле потрясло, что все в этом рассказе было конкретным, близким, "домашним". И от этого, наверно, еще более страшным.
"Когда турки взяли город... Заходили по домам, забирали всех: женщин, мужчин... Мужчин убивали -- молодых.... Приехал сын брата моего дедушки (Эгине не может сразу перевести с армянского "двоюродный брат отца") из Кисловодска. Они туда переехали, когда бежали в первый раз, чтобы найти комнату и перевезти туда детей. И попал в плен. Его взяли... Несколько дней у них остался... От волнения он поседел. Турки проверяли, освобождали стариков. Смотрят, у него совсем седая голова... И отпустили. И нашего родственника тоже отпустили. А их когда отпускали -- раздевали. Что делать? Раздетым идти невозможно...
Там где их арестовали, был какой-то завод. Нитки там были. И они обмотали нитками все тело. Мы их не видели, потому что не пускали [детей]. Мы в заднйе комнате сидели, и даже во двор маленький не выходили..."
Дедушка увидел, что в городе уже невозможно оставаться. И тети тоже [этоувидели]. И нас устроил в американский детдом (...)
В детдоме тоже невесело было... Потом перевели нас в Гюмри, потому что взрослых всех взяли в Америку. Для работы. Нас осталось трое. Было пятеро [детей]. Одна [сестра] умерла, и брат мой младший, двоюродный, тоже умер... С бабушкой. Бабушке когда попала пуля в висок, у нее на руках был этот мальчик. Они вместе... вдвоем падали. И тоже он после этого долго не жил".
Она рассказывала все это старческим дрожащим голосом, сидя за покрытым клеенкой столом, сложив перед собой руки. А за окном громно звучала праздничная музыка.
Ереван справлял "День города".